Стрељање песника
Који то промер, калибар који
песнику испалити посред чела,
па да престане да постоји
тај стални станар случајних тела?
Густе тамноцрвене риме
ако се излију у свелу траву,
већ ће до почетка зиме
из земље изнети нову главу.
Потуриће мајка поезија
каквој породиљи прво мушко –
крвави стих за дан проклија
– тај ти је хитац залудан, пушко.
Једни умру, други се окамене
Колико само жртава приносиш своме телу,
а души ништа – ни реч, ни поглед у облак, у дугу –
па када дође смрт и изврне ти зделу,
кад ти прецрта приход и отпусти слугу,
земља кад земљи оде, а душа збуњена плавим
згасне у напону да бар ниско узлети
– бићеш обичан камен, са тврдом смрћу у глави,
који ничега другог не може да се сети.
Четворопрег
Већ сам свој пакао потрошила, јер ништа
не одлажем, што морам – пробијем главом;
познајем сва смрти пристаништа,
презирем кружницу, путујем правом.
Кочија ми је, махом, празна,
сапутници би рађе ходом,
дивљи коњи су моја казна,
а недужни ће возом, бродом.
У четворопрегу ја и нико
летимо узаним друмом судбине,
и само месец са твојим ликом к
аткад из црног грања сине.
Писмо смрти
Молим те, драга, за један гробић, хумчицу на брду.
Желим трајни смештај, адресицу, мила,
мрачну коморицу, постељицу тврду –
већ си ме два пута осорно одбила!
Тако мало тражим, а по заслугама –
у сваком сам дану одживела седам.
Да си ти смрт нека, дошла би ми сама,
и не би дрхтала док кроз тебе гледам!
О ружно, охоло, трапаво небиће!
Подмећеш се тамо где си непотребно!
Размахнуте, ведре, живахне саплићеш,
а бојиш се оних што им је свеједно!
Молба
Одолевам дружељубљу мртвих, Боже,
у живот правилно пободена;
из сна, као из царске ложе,
слазим у древни ток времена
међу слуге и слушкињице;
И сама хитам своје да служим:
попут омамљене лептирице,
око две речи ваздан кружим.
Одолевам свему другом, Господе,
могу без вреве, гласова, људи,
али – речи кад ме одводе,
гледај за мном, и близу буди.
Болница, дно дугог ходника
То су та врата из којих ноћу
у визиту излази смрт,
прегледа уснуле,
куцка им по грудима,
разврстава,
одваја за себе
тињалице,
благо трепереће животиће
што о танушним кончићима висе.
Смрт има слушалицу и каже:
Удахни. Издахни. Издахни. Издахни.
До-бро. Пођи у мој кабинет.
Како су послушни умирући!
Само се један недавно одважио,
бануо у собу поспане смрти,
и заврнуо јој угљен-диоксид!
Имала је још толико снаге
да му на омиљеном мртвом језику
испише отпусну листу: «Здрав.
Ужасно здрав».
Уместо да сам жена са љупким преградама…
Волим као што дува ветар,
као што пада киша –
наквасим сваки сантиметар,
и потом се утишам.
Волим као кад пожар букне,
као кад шума пламти –
у небо кроз грање сукнем,
и горим да се памти!
Онда данима ћутим сама
насред свог згаришта;
Чувам преписку с утварама,
вечно волећи ништа.
То ме живот везује за се,
брани ми дослух са гробом –
а ја за смрт удала се,
и сад је варам с Тобом.
Расстрел поэта
Какой же выжечь поперечник,
который из калибров тайных
на лбу – чтобы исчез навечно
квартиросъёмщик тел случайных.
Ведь если рифма изольётся
в траву сухую – тёмной кровью,
он до зимы ещё пробьётся,
сквозь землю прорастая новью.
Вот роженица разрешилась
младенцем первым, громогласным –
и новый стих пророс. Свершилось! –
и снова выстрел был напрасным.
Одни умрут, другие окаменеют
Сколько всего ты приносишь в жертву своей плоти,
а душе ничего – ни слова, ни взгляда хоть на радугу, что ли –
и когда заявится смерть и кормушку твою своротит,
зачеркнёт твой доход и слуг отпустит на волю,
когда земля уйдёт в землю, а душа, покорная синеве,
в напряженье погаснет, пытаясь хоть как-то взлететь,
– ты станешь обычным камнем, со смертной тоской в голове,
камнем, который не может ни вспомнить, ни пожалеть.
Четверня в упряжке
Мой ад истрачен весь. Упрямо
собой пространство пробивая,
презрев обход, я мчусь лишь прямо,
лик смерти познаю – живая.
Пуста повозка – кто догонит?
Со мною ехать кто согласен?
Мне кара – бешеные кони,
а путь невинных – безопасен.
А четверня по самой круче
дорогой узкой всё быстрее
летит. Лишь месяц между сучьев
блестит улыбкою твоею.
Письмо к смерти
Милая, дай мне могилку на светлом пригорке.
Дом хочу прочный и адрес верный, родная.
Твёрдую дай мне постель в тихой келье-каморке.
Ты ж меня дважды отвергла, за что – я не знаю.
Я же не много хочу, но ведь по заслугам –
за день я семь проживала. Прошу, подойди же.
Если ты смерть, так приди. Не дрожи от испуга,
даже когда сквозь тебя я бесконечность вижу.
Небытие, как ты несправедливо, надменно –
вечно туда, где тебя не желают, стремишься!
Радостных, любящих жаждешь забрать непременно,
Тех же, кому всё равно – отчего-то боишься.
Просьба
Одолев дружелюбие мёртвых, Боже,
жизнью справедливо сражённая,
из сна, словно из царской ложи,
сойду в теченье времён исконное,
в толпу, где слуг и служанок множество,
сама поспешу свою службу служить:
наподобие мотылька, завороженно
вокруг двух слов я стану кружить.
Всё прочее, Господи, превозмогу я,
обойдусь без манящей толпы людской,
но если слова меня околдуют,
следи за мной, будь рядом со мной.
Больница, конец длинного коридора
Это дверь, из которой ночью
на обход отправляется смерть.
Она осматривает спящих,
постукивает им по груди,
сортирует,
выбирает
слабо тлеющие, дрожащие жизни,
что висят на тоненьких ниточках.
Берёт стетоскоп и говорит:
«Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Хо-ро-шо. Пошли ко мне в кабинет».
Умирающие так послушны!
Только один недавно отважился,
ворвался в кабинет заспанной смерти
и перекрыл ей углекислый газ!
У неё едва хватило сил
на своём любимом мёртвом языке
выписать ему отпускное свидетельство:
«Здоров.
Ужасающе здоров».
Вместо того чтоб быть другой
Я люблю, как ветра дуновенье,
я люблю, как будто ливень в мае –
напитаю каждое мгновенье,
а потом внезапно затихаю.
Я люблю, как будто, разгораясь,
вспыхнул лес от края и до края –
в небеса сквозь ветви я бросаюсь
и горю, любовь запоминая.
Посреди пожарища родного
охраняю молчаливо, верно
переписку с призраками, снова
я люблю Ничто так неизменно.
Шепчет жизнь мне на ухо чуть слышно:
– Связь твоя с могилою опасна!
Я за смерть однажды замуж вышла
и с Тобою жульничаю часто.
| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |
